P. M. ЦЕЙТЛИН за старославянския и старобългарския език

P.M. ЦЕЙТЛИН


ЛЕКСИКА
СТАРОСЛАВЯНСКОГО
ЯЗЫКА

Опыт анализа мотивированных слов по данным древнеболгарских рукописей Х—ХІ вв.

Предлагаемая работа посвящена изучению лексики старославянского языка по данным 17 древнеболгарских рукописей X— XI вв.
Часть первая

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА
СЛОВАРНОГО СОСТАВА

ОБЪЕКТ И НЕПОСРЕДСТВЕННЫЕ (ПРЯМЫЕ)
ИСТОЧНИКИ ИССЛЕДОВАНИЯ

Термин «старославянский язык» (и часто употребляемые тождественно наименования — язык классический старославянский, древнеславянский, древнеболгарский, староболгарский, древнецерковнославянский, староцерковнославянский) толкуются различными исследователями многозначно.

Наиболее часто встречаются следующие интерпретации понятия СЯ. Во-первых, язык кирилло-мефодиевских переводов, т. е. язык второй половины IX в., памятники которого в списках этого времени не сохранились. Для его изучения и воссоздания пригодны рукописи, различные по месту и времени написания, если их протографы (по имеющимся лишь косвенным данным) восходят к эпохе первых переводов на славянский язык греческих богослужебных книг и связаны с деятельностью первоучителей и их непосредственных помощников. «Во-вторых, язык эпохи кирилло-мефодиевских переводов и язык наиболее близких к нему по времени и языковым особенностям сохранившихся древних рукописей (обычно X—XI вв., но нередко и X—XIV вв. и даже более поздних). В-третьих, только язык рукописей X—XI вв., при этом различные ученые включают сюда рукописи разных славянских изводов. В-четвертых, язык рукописей X—XI вв. только древнеболгарского извода. При этом понятие «древнеболгарский» также толкуется неоднородно. Несомненно, все четыре аспекта изучения языка древнейших славянских памятников имеют право на существование и свои задачи исследования, но давно уже назрела необходимость устранить многозначность толкования основных наименований в этой области славянской филологии, так как полисемия противоречит самой сущности термина как выражения строго определенного понятия.

В зависимости от различных определений СЯ различно толкуются и его производные — «старославянский памятник» и «старославянское слово» (и «старославянизм»). Многозначное толкование основных терминов часто лишает исследования в области
палеославистики необходимой научной точности. В результате и объект, и источники изучения при таких исходных положениях не имеют четких контуров.

Для доказательства царящего в славянской филологии разнобоя в толковании основных понятий, связанных с изучением древнеславянской письменности, достаточно сравнить определения СЯ и перечни его памятников во вводных разделах грамматик, общих руководств и учебников по этому предмету ведущих специалистов в данной области — А. Лескина, И. В. Ягича, В. Вондрака, М. Вейнгардта, Ф. Ф. Фортунатова, С. М. Кульбакина, Н. Н. Дурново, В. Н. Щепкина, П. Дильса, Н. М. Трубецкого, Н. Ван-Вейка, А. М. Селищева, А. Вайана, Й. Хамма, К. Мирчева, Й. Курца. Укажем также на отдельные специальные работы (из значительного числа имеющихся), в которых данная проблема анализируется с различных позиций: С. Младенова («Последните възражения против старобългарското име на кирило-методиевия език...»), Н. Н. Дурново («Мысли и предположения о происхождении старославянского языка...» и «Еще раз о происхождении
старославянского языка и письма»), С. М. Кульбакина («Du classement des textes vieux-slaves»), П. А. Лаврова («Le lexique du vieux-slave»), П. Джорджича («Terminoloska pitanja iz paleoslovenistike»), А. Достала («Staroslovenstina jako spisovny jazyk»), Й. Курца («Cirkevneslovansky jazyk jako mezinarodni... jazyk»),
Ф. Гривеца («Konstantin und Method», 191—197), H. И. Толстого «К вопросу о древнеславянском языке...»), Д. Ивановой-Мирчевой («Старобългарски, старославянски и среднобългарска редакция на старославянски»), Р. И. Аванесова («К вопросам периоди-
зации истории русского языка», 6—12).

Разница в содержании термина СЯ определяется в основном четырьмя аспектами, а потому я объектами изучения: 1) изучаются рукописи, данные которых пригодны для реконструкции праславянского и прастарославянского языка. Нельзя не отметить, что и в настоящее время появляются еще высказывания, из которых видно, что их авторы отождествляют данные праславянского языка и СЯ, хотя на необходимость отделения СЯ от праславянского указывал еще Г. А. Ильинский; 2) отбираются рукописи, необходимые для восстановления текстов первоначальных переводов кирилло-мефодиевского времени; 3) изучаются древние литературные памятники определенного содержания по рукописям различных изводов и редакций; 4) изучается язык рукописей, непосредственно в них данный, как отражение определенной языковой системы.

Характерно и то, что в зависимости от задач конкретного исследования разноречивую интерпретацию терминов СЯ и СП и, следовательно, отдельных слов можно наблюдать даже в работах одних и тех же авторов. Так, например, А. Мейе в своих «Этюдах по этимологии и словарю СЯ» значительно точнее в своих характеристиках отдельного слова, чем в труде «Общеславянский язык», где понятие старославянского слова, подчиненное решению лраславянских вопросов, как-то само собой расплывается и расширяется, хотя именно в данной книге ученый дважды повторяет свой тезис о диалектном характере словаря СЯ (7 и 395).

Практически спор о содержании основных терминов, связанных с понятием СЯ, оборачивается прежде всего обсуждением состава письменных источников для изучения этого языка. Одни исследователи считают старославянскими только рукописи с чертами древнеболгарского языка, а потому, например, относят Киев лл к моравским памятникам, Фрейзингенские отрывки к словенским, а Остр к восточнославянским источникам. Другие
понимают термин СЯ расширительно и включают в число его памятников не только перечисленные, но и многие другие, в том числе и более поздние рукописи. В этом отношении весьма показательны горячие споры уже практического характера о составе источников словаря СЯ, которые возникли в середине 50-х годов нашего века в связи с широким обсуждением в печати проспекта Сл. ЧСАН. Сами авторы этого труда толкуют понятие СЯ весьма широко — в Словаре эксцерпируются рукописи X—XVI вв. (всего
с позднейшими дополнениями 86 СП и ЦП), «материал древнейшего периода ст.-сл. письменности, т. е. памятников, сохранившихся от этой эпохи, или памятников, в эту эпоху возникших» (Сл. ЧСАН, Uvod, стр. XI). Такой отбор источников (с дополнительным включением «по языковым и культурно-историческим соображениям» чешскоцерковнославянских текстов), по нашему мнению, дает искаженное представление о СЯ даже в самом широком из допустимых толкований этого термина [более подробно этот весьма сложный и достаточно запутанный вопрос излагаю в ст. «О принципах составления словаря СЯ», ИЗ—117; там же (114) дается сводка публикаций на эту тему; см. также
Vj. Stefanic. Problem rjecnika juznoslovenskih redakcija staroslavenskog jezika, 181 и след.]. Вопрос отграничения СП от ЦП обсуждался и на всех заседаниях Международной комиссии по составлению Словаря общеславянского литературного (церковнославянского) языка. Сошлемся хотя бы на материалы заседания 1966 г. (см. доклады В. Ф. Мареша, Л. Мошинского, А. Назор, опубликованные в «Вопросах языкознания», 1966, № 5).

При решении вопроса о том, какую рукопись и по каким признакам называть старославянской, а какую церковнославянской, решающими обычно считаются (кроме палеографических показателей) факты фонетики и отчасти морфологии. Данные синтаксиса
и особенно лексики, как правило, не учитываются. Весьма характерно следующее высказывание Н. Н. Дурново: «Все памятники со старославянской фонетикой являются старославянскими и со стороны своей грамматики и лексики, между тем как многие
памятники со старославянской грамматикой и лексикой по своей фонетике не могут быть отнесены к числу старославянских» (ст. «Еще раз о происхождении СЯ...», 68). В этом высказывании, бесспорном в плане той позиции, которую занимает автор, с нашей точки зрения, характерно следующее. Во-первых, подход к рукописи как к собранию отдельных языковых фактов различного происхождения, в разной степени пригодных для восстановления структуры некоего отвлеченного, идеального языка (так например, установилась определенная традиция изучать фонетику СЯ по Зогр, морфологию — по Map; из ЦП для СЯ особое значение, например, придается лексике и отчасти морфологии
архаичного по языку Карпинского евангелия; ср. хотя бы замечания И. В. Ягича в Map, стр. 474—475). Во-вторых, представление о том, что факты лексики сохраняются неизменными в поздних списках древнейших литературных памятников. Отсюда логический вывод: лексику СЯ можно непосредственно изучать по совокупности данных поздних рукописей различного ареала и времени. К сожалению, такое представление господствует и в современной палеославистике.

Обычно, когда говорят о том, что в лексическом отношении поздние рукописи, особенно канонического содержания, могут заменить древние тексты, прежде всего в тех случаях, когда памятник сохранился лишь в поздних списках, когда говорят об устойчивости словарного состава на протяжении веков и в различных литературных школах, имеют в виду изолированные слова, некий конгломерат отдельных слов, а не функционирование
слова в системе. Между тем слово как определенный звуковойкомплекс может сохраняться в течение весьма длительного времени и на обширной территории, тогда как условия его употребления, его словообразовательные, парадигматические и синтагматические связи, его стилистические свойства значительно более подвижны. Даже при сохранении значения слова изменяется его значимость. Это общеизвестное в лексикологии положение очень часто подвергается сомнению или просто не учитывается, когда исследуется лексика древних рукописей. На материале древнерусской лексикологии об этом убедительно писала Л. С. Ковтун в ст. «О неявных семантических изменениях». С другой стороны, известно, что в рукописях идентичного содержания количество разночтений лексического характера весьма значительно и причины этого явления исторически обусловлены. Так, например, Й. Врана отметил около 1500 лексических отличий Вук от четырех ст.-ел. кодексов — Зогр, Map, Ас и Сав (Вук, стр. 66—68). Подобные изменения в лексическом составе, наблюдаемые в списках одного и того же литературного памятника, оказывают
существенное влияние и на смысл «неизменяемых», «старых» слов в конкретной рукописи...

Аналогичные лексические особенности характеризуют лексику
Зогр, Map, Ас, Сав, Унд, Охр, Зогр-пал и Боян-пал по отношению к тексту не дошедшего до нас оригинала рукописи первого перевода евангелия-апракоса IX в. О лексическом составе последнего имеется громадная литература, множество гипотетических высказываний теоретического характера и остроумных конкретных лексических решений. В трудах Й. Добровского и А. X. Востокова, в основополагающей «Истории возникновения древнецерковнославянского языка» И. В. Ягича и в ряде других его трудов, в монографиях Г. А. Воскресенского и в их критических разборах М. Н. Сперанского, в реконструкциях четырех евангелий Й. Вайса, в монографиях и статьях Вяч. И. Срезневского, А. И. Соболевского, М. Н. Сперанского, В. А. Погорелова, С. М. Кульбакина, П. А. Лаврова, К. Горалка, А. Вайана, Н. Ван-Вейка, Й. Вашицы, Й. Враны, А. Назор, А. С. Львова,Л. П. Жуковской, Л. Мошинского, К. Мирчева, И. Гылыбова,
3. Гауптовой, Э. Благовой и ряда других исследователей собран, прокомментирован и систематизирован громадный лексический материал. Если аргументы авторов и не всегда бесспорны относительно поставленной задачи — определить, какое именно слово
имело место в первоначальном переводе, то обработанные ими материалы представляют значительную ценность для славянской сравнительно-исторической лексикологии. История этой проблемы сжато изложена А. С. Львовым в его «Очерках» E—18; см. также: О. Nedeljkovic. Ze studiow nad stownictwem staro-cerk.-stow., 71 и след.). Знаменательно, что все попытки реконструкции текстов первоначальных славянских книг обычно признаются в целом (не в частностях!) неудачными, хотя принадлежат маститым ученым, общепризнанным знатокам древнеславянской письменности (см. Горалек, 17—29; а также его комментарии к конкретным словам; см. также «Очерки» А. С. Львова, посвященные критическому пересмотру традиционных решений о происхождении ряда так
называемых текстологических дублетов). Несмотря на наличие фундаментальных исследований, посвященных выявлению различных способов передачи греч. слова протографа в списках старославянских и церковнославянских евангелий, перечень этих лексических различий отсутствует, на что неоднократно указывалось в славистической литературе. Полный свод таких лексических различий необходим по всем древнеславянским памятникам дентичного содержания, хотя бы по рукописям X—XIV вв., что составляет одну из актуальных задач палеославистики (выполнение которой по силам только коллективу ученых).

Специалистов по древнеславянской лексикологии до настоящего времени преимущественно интересует стратиграфия рукописи. Отдавая должное научному значению подобных исследований, автор настоящей книги ставит другие задачи. Каждая рукопись в дальнейшем рассматривается как памятник той эпохи, когда она была написана. Слово каждого СП рассматривается как элемент определенной лексической системы конкретного языка.

При таком подходе необходимо четко установить хронологические (здесь важна относительная хронология, а не абсолютная) и ареальные границы данного языка, следовательно, выделить по определенным языковым призйакам состав его памятников, т. е. круг источников тех языковых, в данном случае лексических фактов, которые являются объектом исследования.

Понятие СЯ в работе предельно ограничено. Это необходимо и по принципиальным соображениям и по задачам настоящего исследования, достаточно конкретным. В дальнейшем старославянским называется письменно-литературный язык, которым владели книжники культурных центров Юго-Западной (Македонской) и Восточной Болгарии конца X—XI в. и на котором написаны древнеболгарские рукописи этого времени. До наших дней сохранилось семнадцать таких рукописей. Одиннадцать из них глаголические: евангелия Зографское, Мариинское, Ассеманиево, Охридское, Зографский палимпсест, Боянский палимпсест; Синайская псалтырь, Синайский евхологий, Синайский служебник, Клоцов сборник, Рыльские листки. Шесть рукописей написаны кириллицей: Саввина книга, Листки Ундольского, Супрасльская рукопись, Хиландарские листки, Зографские листки, Енинский апостол. Только перечисленные рукописи и являются непосредственными, прямыми источниками данного исследования. Все остальные источники рассматриваются как косвенные, дополнительные, вспомогательные. Сказанное, разумеется, не означает, что данные косвенных источников не должны учитываться при исследовании лексики СЯ. Ограниченное количество известных прямых источников в ряде случаев требует привлечения материалов извне, т. е. косвенных источников. Использование последних невозможно в каждом отдельном случае без дополнительного анализа (именно как косвенных источников) во избежание привнесения фактов, чуждых СЯ. Косвенные источники сами по себе никогда не могут заменить данные непосредственных источников — СП. Мы анализируем, таким образом, все известные древнеболгарские рукописи и с удовлетворением отмечаем, что круг СП, по всей вероятности, не замкнулся. В этом нас убеждают замечательные открытия XX в. в области ст.-ел. письменности (Зогр лл, Рыл и Ен) и новые методы чтения палимпсестов. Два последних события в этой области связаны с новыми техническими возможностями чтения рукописей. Мы имеем в виду прочтение с помощью ленинградских специалистов болгарским палеографом Ив. Добревым двух палимпсестов (Зогр-пал и Боян-пал). Нельзя не упомянуть в этом плане новаторской работы Г. Ланта, а именно его доклад на IV Международном съезде славистов о предварительных результатах чтения палимпсестов, в частности, так наз. Ленинградского октоиха (Н. G. Lunt. On Slavonic palimpsests).

Мы не включаем в число прямых источников СЯ древнеболгарские граффити, такие, например, как надпись царя Самуила 993 г., надпись Мостичу, надписи IX в. на стенах и плитах Симеоновской церкви в Преславе, Добруджанскую надпись 943 г., Варошскую надпись 996 г. и некоторые другие. Эти тексты при всем их громадном историко-культурном значении представляют ограниченный интерес в сфере изучения лексики. Главной же причиной, по которой мы не включаем данные тексты в состав непосредственных источников СЯ, является то, что они более связаны с историей живого болгарского языка своего времени, нежели с историей СЯ как первого письменно-литературного языка общеславянского значения. Подчеркивая древнеболгарскую основу СП, их непосредственную связь с живыми болгарскими говорами того времени, мы ни в коей мере не нивелируем особенности СЯ как общеславянского культурного языка, не только понятного всем славянским народам, но и вобравшего в себя, прежде всего на лексическом уровне, различные элементы других славянских языков, особенно так называемые паннонизмы и моравизмы. Заметим, что выделение последних не входит в нашу задачу. Здесь, возможно, уместно напомнить о наименовании СЯ «славеноболгарским языком», данном А. X. Востоковым, но не получившем распространения. В этом названии удачно указывается и на общеславянское значение, и на диалектную основу СЯ (см.: А. X. Востоков. Переписка..., 29, 135 и др.). Мы не принимаем наименование для СЯ «древнеболгарский», так как последнее дает прежде всего локально-этническую характеристику этого языка, снимая его определяющую функциональную особенность как первого письменно-литературного языка раннефеодальной эпохи общеславянского распространения и значения, сыгравшего первостепенную роль в истории культуры (не только письменности) всех славянских народов без исключения.

В дальнейшем мы рассматриваем каждую рукопись СЯ в совокупности всех ее языковых особенностей, восходящих нередко к различным ее предшествующим спискам, но сосуществующих и взаимодействующих в данной рукописи синхронно и так воспринимавшихся ее писцом (или писцами) и предполагаемыми слушателями и читателями. Нас, например, интересует язык Зогр, т. е. язык именно той рукописи, которая дошла до нас, хотя в науке существует мнение, что данный манускрипт представляет собою по меньшей мере третий список с несохранившегося протографа и содержит в своем составе языковые черты всех данных списков (см.: J. Kurz. К Zografskemu evangelju, 386; еще более сложную
картину совмещения различных списков евангелия в Зогр вскрывает Л. Мошинский в своих исследованиях: «Wpryw morawski w obocznych formach Kodeksu Zografskiego», 24—33; «Warstwy jqzykowe w Kodeksie Zografskim», 237—265). Аналогично Зогр мы рассматриваем Супрасльскую рукопись как восточноболгарский по языку памятник, хотя, возможно, как предполагают исследователи, ее протограф (или протографы) был западноболгарского происхождения. Сказанное относится в равной степени и ко всем остальным СП (объектам нашего изучения).

Мы подчеркиваем, что объектом данного исследования не является язык кирилло-мефодиевского времени. Мы изучаем лексику литературного общеславянского языка только X—XI вв. по данным его рукописей, СЯ — по СП.(Мы считаем существенным различать термины «извод» и «редакция», нередко употребляемые синонимично. Извод говорит о языке рукописи, о ее живой диалектной основе. Редакция — о литературной истории текста, в том смысле, например, в каком писал о редакциях евангелия и
апостола Г. А. Воскресенский (ср.: Л. П. Жуковская. Памятники письменности традиционного содержания. ., 21—22).

Предметом нашего исследования не являются рукописи X—XI вв. и более поздние, если они не принадлежат к древнеболгарскому изводу. Их мы называем церковнославянскими. К последним, например, относятся словенские Фрейзингенские отрывки, моравские Киевские листки, древнерусское (восточнославянское) Остр, среднеболгарское Добрмр, древнесербское Вук и т. п. древнеславянские рукописи, в том числе и те, древнеболгарское происхождение которых, несомненно. Наименование «церковнославянский» мы принимаем как рабочий термин. Он не представляется нам удачным по существу. По традиции церковнославянскими обычно называют тексты, написанные не ранее XII в., памятники различного содержания и происхождения. Данное наименование не отражает поливалентные функции этого языка как языка литературного, а не только церковного обихода (ср.: Н. И. Толстой. К вопросу о древнеславянском языке..., 52, примечание первое).

В предлагаемом предельно ограниченном понимании содержания термина «СЯ», на наш взгляд, заложены возможности наиболее точного и исчерпывающего анализа тех экстралингвистически ограниченных языковых фактов, которые содержатся в доступных
современному исследователю письменных источниках. Первый этап исследования древних славянских рукописей, когда они изучались синкретично, можно считать завершенным.
Выявленный в этот период материал и его интерпретация позволяют ставить в настоящее время более определенные и глубокие задачи исследования. Они должны решаться на данной стадии изучения в границах изводов. Только на основе такого анализа целесообразно вновь обратиться к исследованию более крупных систем в определенных ареальных и хронологических пределах.



ЗАКЛЮЧЕНИЕ

1. Строго конкретное толкование понятия СЯ как письменного (литературного) языка, которым владели книжники культурных центров Юго-Западной (Македонской) и Восточной Болгарии X—XI вв., и вытекающее из такого понимания СЯ определение круга непосредственных источников исследования (СП) позволяет выделить ряд характерных синхронных особенностей лексической системы данного языка. При таком подходе в число этих особенностей не вносятся черты, которые нередко приписываются СЯ, когда в качестве прямых источников привлекается состав памятников более широкий и менее определенный по своим языковым признакам (ареальным и хронологическим). В число СП в настоящее время входит 17 рукописей (с учетом последних открытий в этой области древнеславянской письменности).

2. Вполне определенный круг прямых источников (СП) позволил установить число известных нам ст.-ел. слов (около 10 000); выделить среди них наиболее употребительные; характеризовать особенности гапаксов (составляющих около четвертой части словаря СП и в своей совокупности при определенных критериях
их интерпретации значительно увеличивающих объем наших знаний о ст.-ел. лексике). Количественные данные важны при характеристике распределения слов СЯ по лексико-грамматическим классам (соотношение глагольных и именных лексем, существительных и прилагательных и т. п.). Разнообразные количественные показатели по употреблению в СП отдельных мотивированных слов и их групп оказались, в ряду других аргументов, полезными при определении направлений номинативных и функционально-стилистических процессов в лексической системе СЯ, при характеристике словоупотребления отдельных СП и их групп.

3. Принципиальное значение имеет установление на фоне известных, вполне конкретных слов СП так называемых «ложных старославянизмов» (типа драгоценный, младость и т. п.). Не менее существенно выявление ложных ст.-ел. морфем (типа чрѣзъ-, -тельн-), ложных ст.-сл. значений слов СП (типа младъ 'юный, молодой', работа 'труд, работа').

4. Анализ слова в системных отношениях, в составе определенных семантических категорий и групп слов во всей совокупности данных СП по лексемам, составляющим эти категории и группы, показал, что для СЯ в целом, а не только для языка СП типично
употребление значительного числа дублетов (в том числе и вариантов) различного характера...

В лексике СП в значительном количестве случаев наблюдается избыточность дублетов (и вариантов). В их числе множество гапаксов, часть которых, вероятно, является окказионализмами (насколько можно судить по сохранившимся СП). Большое число параллельных средств выражения одного и того же содержания свидетельствует не только о богатстве выразительных возможностей первого славянского книжного языка, но и является одновременно показателем такого состояния языка, в котором нормы словоупотребления еще не сложились. Материалы СП показывают, что это эпоха становления норм словоупотребления, поисков наилучшего выражения обозначаемого, утверждения одних, продуктивных, моделей словопроизводства и утраты других, непродуктивных, архаичных или диалектно ограниченных. Отбор типов производных слов, продуктивной модели, создающей открытый класс слов, осуществляется в постоянном столкновении дублетов, особенно словообразовательных вариантов. Это явление относится к языковым универсалиям. Оно известно во многих языках в периоды формирования лексических норм или ломки норм старых и создания новых. При этом аналогичный процесс накопления и отбора равнозначных средств выражения, как правило, наблюдается не только в словарном составе, но и на всех остальных языковых уровнях, хотя и проявляется с различной интенсивностью.

5. Для СЯ характерно увеличение объема слова: многие бессуффиксальные и простые (несложные) на уровне СЯ лексемы постепенно уступают место суффиксальным и сложным словам. Наблюдается наращивание новых продуктивных формантов на форманты того же значения, переставшие или перестающие быть живыми словообразующими морфемами.

Непроизводные (на уровне СЯ) слова начинают уступать место мотивированным неологизмам. Например, появляются дублеты (чаще всего варианты) типа срамота—срамъ...

Параллельно с несложными словами начинают употребляться
сложения. Одновременно наблюдается процесс стяжения словосочетания в производное или сложное слово.

При этом развивается тенденция размежевания сложений и производных однокоренных слов в стилистическом плане. Сложения большею частью являются приметами собственно книжной, неповседневной речи. Производные однокорневые слова связаны своим происхождением с живой славянской речью, обусловлены теми процессами, которые в ней происходят. Многие из производных слов являются неологизмами СЯ, а их непроизводные
варианты переходят на положение архаизмов и книжных слов.

Для СЯ характерна тенденция к регулярности в структуре слова, к формированию открытых типов мотивированных слов, которая приводит к накоплению дублетов и особенно вариантов. При этом лексемы, образующие продуктивную модель, употребляются обычно в единичных случаях сравнительно со структурно изолированными (на уровне СЯ) их старыми дублетами и вариантами.

6. Изучение словарного состава СП в совокупности данных по всем известным ст.-ел. текстам, а не только по циклам произведений идентичного содержания (евангелия, псалтырь, апостол, гомилии, молитвы, жития) позволило, с одной стороны, выделить
такие особенности лексики СЯ, которые характерны для этого языка в целом, являются общестарославянскими, с другой, отметить диалектное и стилистическое своеобразие языка отдельных СП и их групп. В таком сравнительном исследовании выделились неологизмы и архаизмы СЯ, при этом не только среди изолированных лексем, но и в определенных группах мотивированных слов, выделяемых по семантическому и структурному признакам.

7. Анализ 17 СП показывает, что лексическое своеобразие ст.-сл. рукописи не может быть непосредственно соотнесено с ее графикой — глаголической или кириллической. Эта особенность, вопреки установившейся традиции делить ст.-сл. словарь на глаголический и кириллический, не является определяющей при лексической характеристике того или иного манускрипта. Так, например, анализ лексики Евх (самой большой глаголической рукописи после Map и Зогр) убеждает в том, что ее словарь значительно ближе к Супр, чем к Map и Зогр.

Большинство слов СЯ употребляется в самых различных СП независимо от их графики или происхождения, это слова общестарославянские. В их состав входят и лексемы с изначально ограниченным ареалом, в том числе и некоторые так называемые охридские и преславские.

Охридские лексические параллели типа велии, выя, гоумьно, жрьтва, олътарь, пастырь, съвѣдѣтель, храмина употребляются обычно чаще соответствующих преславских дублетов типа великъ, шия, токъ, трѣба, трѣбище, пастоухъ, послоухъ, хлѣвина и в большем количестве СП. Обычно именно 'охридские' слова являются лексемами общестарославянского распространения, именно от них в СЯ часто образуются различные мотивированные слова продуктивных моделей, свойственные или всем СП или же только
восточноболгарским (!) СП. Таковы, например, бесхрамьникъ, боуиство, дѣвьство, велииство, приснодѣва, сложения на -вель- и веле- и многие другие слова. Такое словоупотребление — показатель того, что «охридские» слова были уже в самом СЯ традиционно книжными, в значительном количестве конкретных случаев стилистически мотивированными, высокими. Охридская школа письменности оказывала большее влияние на преславскую школу письменности, чем эта последняя на охридскую, но в преславском культурном центре охридские традиции получили дальнейшее развитие, а потому общестарославянский слой лексики отражается прежде всего в преславских СП, в Супр и близких к ней рукописях.

8. Язык ст.-сл. евангельских рукописей сравнительно с другими СП отличается определенной архаичностью или обособленностью не только в употреблении отдельных слов или даже значений некоторых лексем общестарославянского распространения, но и в употреблении ряда мотивированных групп слов определенного происхождения и моделей словообразования. Так, евангелиям СЯ свойственны некоторые гебраизмы типа равви, раввоуни, рака`, грецизмы типа ароматы, гнафеи, тектонъ; слова отвлеченных значений с суфф. -ьствие, слова со значением лица с формантом -арь, глаголы с префиксом низъ-; сложения архаичной структуры типа влагодѣть, врътоградъ, зълодѣи, лицемѣръ, маломощь, не являющиеся кальками с греческого. Вместе с тем в язык евангелия в СЯ проникает ряд неологизмов в виде изолированных слов продуктивных моделей типа поущеница (Зогр), вогочьтьць (Зогр Map Ac), вогочьстивъ (Ас), чловѣкооубииць (Map), мѫдрость (Сав), отьчьство (Зогр).

Ряд лексем продуктивных моделей, отмеченных в ст.-сл. евангельских рукописях, является общестарославянским, другие слова в границах продуктивной группы мотивированных лексем составляют наиболее архаичную ее подгруппу (например, образования от бессуффиксальных глаголов с формантом -тель типа житель, жęтель)
Язык евангельского текста СЯ отличается от языка оглавлений тетров и календаря апракосов, который характеризуется рядом новообразований, сближающих его с языком Супр и близких к ней СП. Таковы, например, в оглавлениях и в календаре евангелий слова постьникъ, вогоносьць, водьнотрѫдовитъ, соухорѫкъ и многие другие. В тексте ст.-сл. евангелия композиты употребляются обычно с собственно номинативной целью — для выражения сложных понятий (например, житомѣрение, иночęдъ, кокотоглашение, четврьтовластьникъ и т. п.) и почти никогда (за единичными исключениями) по стилистическим мотивам.

Отдельными неологизмами в области лексики отличается текст Зогр-пал (например, употребляется печаль вместо обычного для евангелий СЯ скръбь, старѣишина жрчскъи вместо архиереи, смокы вместо смокъвьница), но этот текст слишком мал для определенных выводов (всего, по нашим подсчетам, 576 словоупотреблений!). Тем не менее и те немногие черты лексики этой рукописи, которые сближают ее с СП группы Супр и отличают от всех известных до ее открытия евангельских текстов СЯ, достаточно красноречивы. Они являются еще одним доказательством того, что лексические особенности всех остальных ст.-сл. евангелий объясняются прежде всего архаичностью языка данных рукописей, а не непосредственно их содержанием.

Сравнительный анализ словарного состава всех СП независимо от их содержания показывает, что особенности словоупотребления СЯ определяются не столько жанром памятника, сколько местом и временем создания конкретной рукописи.

9. Для Супр, Евх, Хил и близких к ним СП меньшего объема характерно обилие мотивированных слов со значением лица и с отвлеченными значениями продуктивных моделей образования — с формантами -ьникъ, -тель, -ьць; -ьство, -ость, -ота. Эти
рукописи отличает наличие значительного количества вложных слов различной структуры и функций (номинативных и стилистических), при этом в составе сложений преобладают кальки греческих композит, в том числе и так называемые групповые сложения, где превалируют прилагательные. Для языка данных СП характерен ряд инноваций и в области лексики и в сфере семантики.

10. Сравнительное изучение СП различного содержания позволило выявить характерные особенности лексики и стилистики отдельных литературных памятников СЯ. Так, специальный анализ выдержек из евангелия в составе Супр показывает, что в цитатах из евангелия сохраняется простой стиль языка евангелия, в частности умеренное употребление эпитетов, композит. В то же время целый ряд слов, свойственный прежде всего ст.-сл. евангельским рукописям, очень часто (не всегда!) заменяется в Супр (а также и в близких к ней СП) определенными характерными дублетами. (Например, алавастръ, дѣва, женихъ, катапетазма, попелъ, тектонъ заменяются на стьклѣница, дѣвица, невѣстьникъ, опона, пепелъ, дрѣводѣля). Анализ последних показывает, что они,
с одной стороны, совпадают с лексическими особенностями языка евангельских рукописей так называемой второй редакции текста, с другой, являются лексическими приметами восточноболгарских рукописей, сохранившихся в основном в поздних списках (сочинения писателей преславской школы и некоторых других). Значительный по составу слов материал этого рода в Супр позволяет с большой долей уверенности предполагать, что евангельские тексты так называемой второй редакции были созданы там же,
где писалась Супр. Последнее открытие болгарского ученого И. Добрева, прочитавшего палимпсест, хранящийся в Ленинграде (Зогр-пал), несмотря на небольшой объем текста, позволяет рассматривать этот отрывок как самый ранний из евангелий второй редакции текста и в определенной мере подтверждает наше предположение о том, что евангелия второй редакции текста писались там же, где и Супр. Сравнение многочисленных выдержек
из евангелия в Супр с самими евангельскими текстами СЯ показывает, что данные рукописи сопоставимы и вне отрывков идентичного содержания в том смысле, что в равной степени соотносительны не только дублеты в цитатах, но в рукописях в целом, т. е. не только дублеты типа женихъ—невѣстьникъ, но и евангельские боуи, выя, и супрасльские ѫродъ, шия. Правомерность таких сопоставлений подкрепляется и тем, что слова второго
ряда характерны для поздних (церковнославянских) евангельских рукописей, например, для Бук, Добр, Врач, Крак.

Для характеристики языка и стиля житий и гомилий, coставляющих Супр, особенно показателен анализ тех мест памятника, в которых развиваются и свободно излагаются евангельские темы (в отличие от прямых цитат). Здесь широко употребляются различные мотивированные существительные и сложные слова, отсутствующие в евангельском тексте (см., например, слова бесхрамьникъ, вещьство, добропомощьница, кръвоточица,
маловрѣменьнъ, срьдьцевѣдьць, тридьневьнъ).

11. Рассмотрение характерных лексико-семантических групп слов языка СП позволяет выделить две группы СП, отличающиеся по нормам словоупотребления. К первой группе относятся Зогр, Map, Ac и Сав. Центр второй составляют Супр и Евх, к ним примыкают Ен, Рыл, Хил и Зогр лл. О таких небольших по объему рукописях, как Охр и Унд, а также Боян-пал, можно предполагать, что они относятся к первой группе (группе Зогр). Соответственно Зогр-пал и Служ, по всей вероятности, следует отнести ко второй (группе Супр).

Такие рукописи, как Клоц и Син, занимают промежуточное место, стилистически они несколько ближе к СП первой группы, по составу лексики — к СП второй группы. Своим своеобразием выделяется Син, в которой содержится значительное количество слов, только в ней употребляющихся, в то же время в Син отсутствует ряд слов, известных почти во всех СП, что обусловлено содержанием Син как ветхозаветного памятника. Сав, при всем своем лексическом своеобразии и вопреки утвердившемуся мнению, все же входит в группу СП типа Зогр.

Все 17 СП — рукописи одного языка. Лексическое своеобразие отдельных рукописей СЯ и их групп связано с их принадлежностью к разным территориальным диалектам и к различным культурным центрам (школам письменности) в условиях отсутствия единой лексической нормы.

В области изучения лексики СЯ еще очень много неясного. Ст.-сл. лексикология как особый раздел палеославистики только еще складывается. Данная монография — первый опыт лексикологического исследования семантически объединенных мотивированных слов СЯ. Мы рассмотрели только 16 семантических групп категории лица и категории отвлеченных значений, а также двукорневые сложения языка СП, суммарно около 1500 лексем. Изучение такого количества слов, группирующихся по своим значениям, убеждает в том, что сплошное исследование всех слов СП по семантическим группам — надежный фундамент для создания лексикологии СЯ на современном лексикологическом уровне.

Исследования семантически связанных мотивированных слов СП на фоне их мотивирующих, слов, группирующихся по обязательному и формально выраженному элементу лексического
значения — по общей морфеме (корневой или аффиксальной), — такова, на наш взгляд, ближайшая задача лексикологии СЯ. Таким методом определяется место каждого ст.-сл. слова в лексической системе СЯ; выделяется общестарославянский слой, архаизмы и неологизмы, слова стилистически маркированные и нейтральные; уточняются значения отдельных семантических групп и большого числа редкоупотребляемых слов; восстанавливаются лексемы, существовавшие в СЯ, но не вошедшие в уцелевшие СП.

Значение СЯ в истории славянских литературных языков настолько велико, что состояние ст.-сл. лексикологии теснейшим образом связано как с лексикологиями отдельных славянских языков старшей поры (преимущественно X—XIV вв.), так и со сравнительной лексикологией славянских языков, которая только начинает оформляться как самостоятельный раздел славянского языкознания. Исследования лексической системы СЯ необходимы для решения проблемы восстановления текстов кирилло-мефодиевских переводов, проблемы, которая не может быть разрешена только традиционным методом установления текстологических дублетов. Без таких исследований невозможно отграничить словарь СЯ от лексики языка кирилло-мефодиевского времени (и глубже — от праславянского словаря), с одной стороны, и от лексики среднеболгарской и от лексики ЦП различных изводов, — с другой.

(Фрагменти)